О Филипе Дике
lekter_is

Из книги "Филип Дик. Я жив, это вы умерли" Эммануэля Каррэра, повествующий о пребывании Дика в психиатрическом отделении после попытки самоубийства при помощи сорока девяти таблеток дигиталина, тридцати пакетиков либрия, шестьдесяти доз агресолина, перерезанных вен и включенного мотора автомобиля для попутного отравления угарным газом.

《На столах покоились стопки старых журналов. Дик методично и рассеянно читал их. Однажды он наткнулся на небольшую статью, описывающую один из множества удручающих случаев, очередную врачебную ошибку. Речь шла о трехлетнем мальчике, которого родители привели в больницу на безобидную операцию. Его обещали выписать уже на следующий день. Но анестезиолог ошибся, и после нескольких недель безуспешного лечения мальчик так и остался на всю жизнь глухим, немым, слепым и парализованным.

Дочитав статью, Дик почувствовал, как к его горлу подступает ком. И до самого вечера он просидел неподвижно, ошеломленный этим ужасом. Никогда еще ему не было так плохо. Он не мог думать ни о чем другом, кроме как о страшном пробуждении маленького мальчика. В тот момент, когда он, в полнейшей темноте, приходит в себя. Сначала малыш беспокоится, но не слишком, уверенный, что все будет в порядке. Где бы он ни был, его родители наверняка рядом. Они зажгут свет, поговорят с ним. Но ничего не происходит. Ни единого звука. Малыш пытается пошевелиться, но у него ничего не получается. Пытается закричать, но даже не слышит себя. Возможно, он ощущает прикосновения других, чувствует, как ему открывают рот, чтобы покормить. Возможно, его кормят через зонд, в статье об этом ничего не говорилось.

Его родители, персонал больницы, все столпились вокруг мальчика, вне себя от ужаса, но он этого не знает. С ним невозможно общаться. Энцефалограмма показывает, что пациент в сознании, что кто-то есть за его восковым и искаженным лицом, за его невидящими зрачками, но абсолютно невозможно узнать, что именно этот кто-то, этот ребенок, замурованный заживо, пытается прокричать в тишине от ужаса. Никто не может объяснить мальчику, что происходит, да и кто бы осмелился? Как, когда он поймет, что с ним произошло? И что так будет продолжаться до самой смерти, так будет всегда? Как думает трехлетний ребенок? Он ведь уже говорит, он способен немного рассуждать об абстрактных понятиях. Кристофер уже достиг этого возраста и начал задавать вопросы о смерти.

В такие моменты особенно необходимо иметь возможность молиться, быть уверенным в том, что кто-то слышит твою молитву и внемлет ей. Господи, сделай так, чтобы этот ребенок умер, или же, но это, по сути, то же самое, заполни Своим светом темноту, в которую Ты его поместил. Возьми его в Свои руки, покачай его, чтобы малыш не чувствовал в вечной темноте ничего, кроме Твоей бесконечной любви.

Ночью Дик не мог заснуть, его наполнила какая-то необъяснимая грусть.

Он точно встретился с чем-то, предчувствовал что-то на протяжении всей своей жизни, но это был не Бог и не дьявол. Это была Джейн. У него никогда не было другого партнера, другого соперника, кроме его умершей половинки. Все двигалось по замкнутому кругу. Его жизнь, странные истории, которые он придумывал, были всего лишь бесконечным диалогом между Филом и Джейн. И неизвестность, от которой он страдал, которая послужила материалом для его книг, сводилась к желанию узнать, кто из них двоих был марионеткой, а кто — чревовещателем. Был ли реальным мир, в котором жил он и, подобно медиуму, вызывал Джейн под различными одеяниями, божественными и дьявольскими, или же это всего лишь могила, черная дыра, вечная тьма, где обитает Джейн и представляет своего брата живым. Он всего лишь главный актер во сне покойной.

Или же умер он, а не Джейн.

Вот уже сорок восемь лет он лежит на дне ямы в Колорадо. А Джейн думает о нем в мире живых. Из двух вещей возможна лишь одна, но между ними нет разницы. Время теорий закончилось.

Всю свою жизнь он искал реальность, и вот она, эта могила. Его могила.

Он там.

Он всегда был там.

Маленький мальчик из статьи, это он.

...

На этот раз — никаких сомнений, никакой истины за этой последней истиной. Дик знал, что прибыл на конечную остановку.

Он также прекрасно понимал, что следовало забыть это знание. Свет солнца лучше искусственного, но искусственный свет лучше тьмы. Утверждать обратное было бы бравадой.

Он, вероятно, все забудет. Он будет верить, что этой ночью изобрел очередную теорию, такую же, как и другие, излишне пессимистическую, но этому есть объяснение. Он вернется в мир иллюзий, к жизни, которую он, как он думает, ведет, он будет строчить свою Экзегезу, которую изобрел, чтобы надежнее спрятать голову в песок Он будет добросовестно повторять, что отдаст свою жизнь за то, чтобы узнать наконец истину, что он ничего так не желает, как узнать истину, и, к счастью для себя, он забудет, что это неправда.

Это было похоже на сказку о трех желаниях, которая так нравилась ему, которую он так любил в детстве рассказывать Джейн.

Первое желание: я хочу знать истину, я хочу подняться вверх по реке забвения, я хочу, чтобы мне показали дно мешка.

Исполнено.

Второе желание: я хочу забыть ее, никогда больше не думать о том, что я увидел, забыть историю про мальчика, забыть эту историю о трех желаниях, забыть о том, что у меня есть право на третье желание. Я хочу все забыть.

Исполнено.

Ты сохранишь свое право на третье желание, но, обещаю, ты никогда об этом не узнаешь. Все забыто.

А теперь спи》.


Зарисовки
lekter_is
Однажды лучи солнца сплетаются в сплошную стену и строят гигантский мост между землей и космосом, и ты больше не игнорируешь их, и ты больше не отворачиваешь взгляда. Дом, зримый посредством лабиринтов окон справа, утопает, покрытый океаническим прибоем света, одномерными магнитными волнами из психической дамбы, плотины глубинных внутренних ужасов и древних, как детство, кошмаров, что наконец-то прорвалась, неизвестно как, зачем, откуда и для чего. Солнце высоко, и оно видит тебя, и ты видишь солнце, и ты высок. Его светлые послы с дипломатической миссией озарения пробираются через створки, отражения, прозрачность, мышление к эпицентру мира, к твоему головному мозгу, взрывая, возрождая, пробуждая, и ты просыпаешься от того, что высокое солнце бьёт тебя в лицо.

Удары недолговечны. Это равномерно справедливо как для твоего опыта занятий рукопашным боем, так и для кратких песочных моментов пробуждения, подобных этим. Ещё около получаса ты будешь ощущать боль от пощёчины; ещё около жизни ты будешь ощущать боль от жизни.

До следующей пощёчины. До следующей жизни.

— Там дождь пошёл.
— Ну и что?
— Там дождь пошёл. Небольшой такой, каплями.

Неконтролируемый гнев природно тождественен неконтролируемому пожару. Ты горишь изнутри, и огонь опаляет жаром твои конечности, которые, подобно языкам пламени, стремятся разрушить всё, что попадается в зоне обзора, в то время как жильцы дома, что пожираем стремительным возгоранием, задыхаются от копоти и дыма, и когда ты в очередной раз не можешь остановить яростный, фанатичный стук сердца и дыхание, что по ритму похоже на разряды молнии, ты узнаёшь, что пошёл дождь. Небольшой такой, каплями.

— Побежим?
— Побежим.

И ты пускаешься в бег, безумный бег, и ты подобен божественному ветру, который хтонический Бог раздул, заглядывая через занавески миров. Ты бежишь, и ты не остановишься; первозданное беспричинное движение, будто ты молекула, выдыхаемая лёгкими города, и после долгой задержки тебя наконец-то выпустили в плавание по бескрайним просторам физического пространства. Пока ты ещё бежишь. Пока ты ещё не остановился. Пока ты ещё не осознал, что выдыхается не кислород, а углекислый газ.

— Заказать тебе чего-нибудь?
— Закажи мне счастья...

Уровни понимания проникают всюду, и, перечитывая слова, переслушивая речи, пересматривая фотографии, набирая пароль, возвращаясь в места, перезванивая, стучась, доставая ключи, присаживаясь, прислушиваясь, кивая, забывая, уходя, закрывая глаза, ты больше не улыбаешься после. Ностальгия, последний форт из множества крепостей, построенных на территориях взросления, разобрана до последнего булыжника в основании.

Обязательный предмет для школьного образования: учить наблюдать за дуновением ветра, который сдувает песчаные замки детства.

* * *

Сны, сны, сны…

Память.

Память – вещь-в-себе. Ассоциативная связь между твоим мышлением и памятью налаживается через цепочки визуальных образов, элементов, присущих лишь самой памяти, но недоступных твоему осознанию: разбитые покрышки, столбы-обелиски и черный дым, высвобождающийся из их.

Материальная связь между памятью и тобой возникает посредством галлюциногенных воспоминаний; галлюциногенных потому, что ты уже не имеешь памяти, она испаряется. На протяжении времени ты замечаешь, что в ответ на истории людей о своём прошлом не можешь сказать ни слова; память о самом себе погасилась уже почти полностью, остались лишь некоторые неясные сновидения, похожие на компьютерные скриншоты далёких времён, замутнённые, однако, тем, что они сохранились только благодаря тому, что были многократно просмотрены в трипах и галлюцинациях, что наложило на них определённый отпечаток сомнабулических дьяволов снов твоего разума. Ты не помнишь себя в детстве; ты почти не помнишь себя дальше юности. Логически ты можешь овладеть и анализировать себя в прошлом, но лишь то, чем можно овладеть и анализировать логически; то людское, что рассказывается, испытывая определённую ностальгию, эмоции, чувства, ощущения, недоступно, при касании чьих-либо воспоминаний ты впадаешь в немой, пускай и сочувственный, ступор.

Ты погружаешься во сны, ты погружаешься в промзону, по которой блуждал много лет назад.

Раздробленная временем планировка района, гигантские заводы, трубы, рельсы, металл, стальной цвет, стальное отсутствие цвета. Ты идёшь по закоулкам отчуждённой памяти, встречая мёртвые лица, ходячих трупов, в которых не осталось ни следов памяти, ни меток жизни; не осталось даже бирок, что прикрепляют к телам в морге. Они идут толпой, они спешат, они несут, они смотрят. Они ждут.

Ты погружаешься во сны, ты погружаешься в дом, где проходило твоё детство много лет назад.

Вероятно, весна; такой специфический запах послезакатных вечеров присущ раннему маю. Ты всегда ощущал начало пятого месяца по характерному аромату, что появляется часов в семь-восемь вечера. Ты сидишь перед открытым окном на балконе и через носоглотку вдыхаешь в себя мир и тёмно-фиолетовое небо. Слияние, интеграция, поглощение звёздного полотна. Через запахи и через это распахнутое большое окно, которое перестало быть окном и впервые впустило тебя в открытый космос.

Ты погружаешься во сны, ты погружаешься на нагорный холм, куда ты забрался в детстве много лет назад.

Гору вдали обволакивает туман, и над щедро политыми дождём верхушками тёмно-зелёных деревьев затягиваются медленные тучи, то расступаясь, то окружая, то открывая, то скрывая гору от твоего взгляда, от твоей диалектики, которую ты ухватил за хвост в момент перерождения, когда формы сущего ещё не образовались в круг, представляя собой начало геометрии и фигур.

Ты погружаешься во сны.

… Сны, сны, сны.

Или память?

Зарисовки
lekter_is
Так много цвета, так много красок.

Синий перетекает в чёрный. Красный загорается на сером. Посреди серебристого расплывается голубой неон.
Ты бродишь в одиночестве, исчерпав язык саморефлексии, потеряв нить собственного нарратива, обронив логическую структуру кодификации бытия. Перезагрузка системы неизбежно влечёт за собой стирание исторических архивов долгой памяти, оставляя лишь временные инструменты, что предназначены для повседневного бытового функционирования системы. Звук стал звуком, и крики птиц стали криками птиц, перестав иметь смысловой набор коммуникации, лишая тебя звания орнитолога симулякрической мысли о том, будто код считываем. Ты поднимаешь взгляд. Многоэтажные здания упираются пиками в тучи, будто на их вершинах разрослись вороньи гнёзда, такие неуловимые, такие недосягаемые, такие синие, такие чёрные.

Асфальт перенял в себя небеса, которые кровоточат выделениями атмосферы, как принял и безостановочный поток крови из твоего носа. Ты роняешь кровь. Ты задумываешься, насколько осознанным было решение крови позволить бежать; насколько осознанно кровь стала крысой, спасающейся с корабля. Пройдя сквозь неисчислимые возгорания нервной системы, вспышек и погашений параноидального и маниакального гнева, ты можешь быть уверен лишь в одном: асфальт примет твою кровь и впечатает её в свою сущность, такую красную, такую серую.

Третья затяжка, и туман на двадцать пять секунд оседает в органе, что позволяет оставаться присутствующим. Анестезия мироздания, недорогая и недолговечная, дорогая и постоянная; недорогая материально, дорогая психически, ведь ты знаешь, что долги по кармическим кредитам выплачиваются без оглашения приговора, без воли, без участия, односторонне и безвозвратно, неизбежно приходя и сменяя формы жизнедеятельности, казалось бы, такие серебристые, такие голубые.

Так много красок, так много цвета.

Витгенштейновское рассекание знания
lekter_is
Тот самый принцип, сформулированный Витгенштейном в «Трактате», -- «о чём невозможно говорить, о том следует молчать» -- весьма приложим как к науке, так и в жизненно-бытовых вопросах.

Используя свой опыт в обеих областях, считаю позволительным судить о многоуровневости понимания как процесса формирования системности мышления. Важно разграничивать знание и понимание: если первое представляет из себя временно кодированную информацию, которая сохранена мозгом в целях, растяжённых в различных временных плоскостях (краткосрочное, среднесрочное, долгосрочное знание), то второе является технологией, системой, функция которой в немалой степени состоит в умении собственно запоминать и, что важнее, оперировать информацией. Производить, переиначивать, формулировать. Знание в этом контексте обезличенно. Не абсолютно, разумеется -- системы выстраиваются согласно определённым алгоритмам, формирующимся согласно использованию возможностей самой системы. Практически это можно показать так: система, построенная на изучении определённой области гуманитарных наук, не всегда будет работать так же эффективно в области математических расчётов. Многоуровневость состоит же в вечном возвращении к одной и той же истине, которая при наличии нового опыта утверждается куда сильнее и яснее, чем та же самая истина, подкреплённая предыдущим опытом.

И тут мы натыкаемся на главный подводный камень в рассуждениях такого рода: стремление к классификации понимания. Понимание и знание разделяются, в первую очередь, тем, что знание специфично, понимание -- универсально. Ограниченность человеческого понимания и её ресурсов уже закладывает специфичность. Задача человека и его развития -- максимально широко распространить своё понимание на абстрактные объекты (и здесь, опять же, речь идёт не о математике, а о вопросах любого рода, с которыми система до этого не имела опыта взаимодействия).

Это вступление, однако, не является главным тезисом, который связан с Витгенштейном. Однажды в терапевтических целях пришлось приводить знакомому такую банальную и примитивную иллюстрацию материалистического подхода к окружающему: лежит камень на дороге, и он существует, и как бы не хотелось, его изначальную природу изменить не дано, лишь, возможно, физическим воздействием, и то есть изменение состояния, а не природы. А внутренние психические процессы, протекающие в голове человека -- опять же, не усложняя, представления о себе и о мире -- они изменяемы, и изменяемы как самим человеком, так и иными людьми. Проще говоря, булыжник есть булыжник, а мысли -- глина.

Тем не менее, есть одно существенное отличие глины как таковой и метафизической глины в голове. Первая -- вот она, лежит на земле, бери, играйся, строй замки различной величины, хочешь -- круши, хочешь -- охраняй. Безопасный полигон взаимодействий. С тем, что в голове, такое уже недозволительно -- там аккуратно, продизенфицировав, в перчатках и строго по записи. Большая ответственность. Налепишь чего не так, а раздавить пальцем уже не получается.

Так почему же лепят? Почему не боятся, а комок за комком, замок за замком?

А потому, что хотят. Потому что заложено ещё тогда, когда впервые сказали -- «аз есмь Творец». Гуманизм, эстетика Возрождения, человек непосредственно к Господу, человек непосредственно Господь. Как тут, собственно, не творить, не лепить? Аз есмь Творец, вот только Атлантовы плечи не всем даны.

Может ли человек претендовать на то, что познал себя?

Познавать себя есть самоцель, заданная религиями осевого времени. Шумеро-аккадские религиями не мыслят человека вне связи с божественным началом, которое гораздо больше него. Уже после, ближе к христианству и буддизму, зародилось то стремление обозначить самого себя как участника процесса. В этом смысле я глубочайший консерватор: что буддийская дхьяна, что суфийская фана на самом деле ограничители, а если и нет, то могут быть достигнуты с куда большими результатами и куда более дальней дорогой, перспективой разрыхления троп познания, доступного уму.

Цитируя гедонистическую Сидури из "Эпоса о Гильгамеше":

"Гильгамеш! Куда ты стремишься? Вечной жизни, что ищешь, не найдешь ты! Боги, когда создавали человека, смерть они определили человеку, вечную жизнь в своих руках удержали. Ты ж, Гильгамеш, насыщай желудок, днем и ночью да будешь ты весел; праздник справляй ежедневно; днем и ночью играй и пляши ты! Светлы да будут твои одежды, волосы чисты, водой омывайся, гляди, как дитя твою руку держит, своими объятьями радуй подругу - только в этом дело человека!"

Чем отличительна концепция Рая? Тем, что будет Суд, на котором будут просмотрены все твои деяния и вынесено суждение лично о тебе.

Твои, твои, о тебе, о тебе.

Эгоистический миф, воспетый Осевым временем.

Собрание зарисовок
lekter_is
Решил собрать октябрьские зарисовки в один сплошной текст.

* * *

Days like dead dogs.

То самое отсутствие ощущения, когда в одиннадцать часов вечера стоишь в каком-то неосвещённом дворе в не самом благополучном квартале города, недалеко от места, куда выползают различные сегменты ночи: продавцы, покупатели, работники, клиенты. Невысокие смуглые толстые узбеки в спортивной одежде, по карманам которых сначала гуляют трамадол, соннат и лирика, а затем трава разных сортов (разумеется, и деньги, деньги); короткие безвкусные платья на коротких безвкусных шлюхах; покрытые тьмой салона безликие мужчины на машинах местного производства; распределение плана по листочкам бумаги, передача другому человеку; мимо проезжает машина милиции с включёнными мигалками.

И это не вызывает никакой реакции. Уже никакой реакции. Как будто во сне тебя перестали будить, и какие бы кошмары не рождала воспалённая система мышления, беззвучный шёпот человека, который спит, остаётся беззвучным.

Ты можешь сколько угодно бежать, притворяться, играть, говорить, спорить, убеждаться, разубеждаться, молчать, осознавать, нехотя соглашаться, соглашаться, признавать, соглашаться, молчать.

Ты можешь знать. Ты знаешь.

Придёт день, и самообман, как и иллюзия самообмана - ибо самообман не есть ложь, самообман есть персональная правда - начнут тлеть и испускать мыслительный дым, проходящий через носоглотку ума прямиком к геометрическим основаниям души.

Оно проходит сквозь тебя не как нож, скорее как ножницы, распарывающие карманы пиджака, где неожиданно находится нечто существенное. Некоторые мнят себя сциентистом, познавателем, исследователем, носителем истины, передатчиком. К правде близки лишь те, кто исповедуют последнее определение. Научное познание мира неизбежно экзистенциально. Быть нейробиологом и, в меньшей мере, специалистом по микрочастицам довольно опасно. Если начать осознавать. Те, кто осознают - уже не учёные. Для учёного, человека познания, познавать есть наибольшая опасность. Примерно такая же, как если человек, балующийся кодеином с трамадолом, вдруг обнаруживает шприц с коричневой жидкостью в вене.

Нужна большая смелость для того, чтобы признавать подтверждённым и доказанным тот факт, что человек есть не более чем подобие компьютерной системы, формулируемой физиологическими параметрами, регулируемой биохимическими реакциями, перерабатывающей сигналы среды, в которой она находится, и настоящий облик которой никогда не увидит. Не увидит в том числе и потому, что видеть - это уже означает использование той же системы, которая делает его человеком.

Для того, чтобы увидеть истинное, следует перестать быть человеком.

Смерть - это шаг. Дао высказанное не есть дао.

И с этим живут. В состоянии периодической амнезии, похожей на анальгетик. Опять же существуя по правилам биохимии. Просыпаются, каждый раз с более сильным чувством.

Порой это чувство удаётся загасить, не просто по методу тушения сигареты, а воспламенением иного материала. Праздники. Обряды.

Со временем перестаёшь считать религию глупой штукой. Не в стиле всепоглощающего атеистического радикализма и не в рамках четырёхстенной эрудиции. Даже не упоминаешь самообман. Религия - это ещё один набор для игр в самого себя, но расширенный существенно, существенно дальше.

Между исламом и христианством, с которыми я жил по соседству всю свою жизнь, имеется определённая чувственная разница.

Рождество, праздник, смирение, угощение, украшение, укрощение, Пасха, пение. Христианство, преимущественно православие и в куда меньшей степени католицизм, окружало меня несколько отстранённо, но всё-таки смотрело в мою сторону с предложением, приглашением. Оно не несло в себе призыв присоединиться - оно проходило рядом, немного толкалось, но неизменно с настроением, с разной палитрой мелодий.

Мусульманство же запомнилось мне благодаря смерти. Чаще всего я бывал на мероприятиях, устраиваемых мусульманами, либо по причине чьей-либо кончины, либо свадьбы. Когда я в первый раз был на утреннем плове, я нехотя держал руки перед лицом в момент, когда читали молитву. Теперь же я делаю это серьёзно и самостоятельно. Дух, под сопровождение которого проходят мусульманские службы - однообразная строгость и дисциплинированность, монотонность, целостное явление, одна нарастающая нота, единство, единобожие.

Никто не смеет сомневаться, что человек есть не более, чем мельчайшая частица системы, подчинённая нейробиологическому механизму.

Никто не смеет сомневаться, что верующий есть не более, чем мельчайшая частица системы, подчинённой Всевышнему.
Ты открываешь книгу по аналитической философии или тибетской эсхатологии и понимаешь, что это уже не твоё.

Ты наигрываешь Би Би Кинга на гитаре и понимаешь, что это уже не твоё.

Ты закрываешь вкладку с фильмом Антониони и понимаешь, что это уже не твоё.

Ты проверяешь почту и социальные сети и понимаешь, что это уже не твоё.

Ты набираешь ноты, строя мелодию, и понимаешь, что это уже не твоё.

Ты собираешь в пучок слова с образами в стихи и понимаешь, что это уже не твоё.

Ты повторяешь то, что говорил раньше и понимаешь, что уже не твоё.

Ты бесцельно идёшь по улице один и понимаешь, что это уже не твоё.

Ты говоришь с людьми и понимаешь, что это уже не твоё.

Ты понимаешь, что понимать - уже не твоё.

Что есть твоего, что не измерялось бы в миллиграммах и часах?

Неон улиц порождает фантазии разума. Одна за другой из-под люков просачиваются галлюцинации, стены выделяют из себя кровоточащие сны памяти, которые липкими пальцами воспоминаний хватаются за острые осколки самоконтроля.

Фантазии, галлюцинации, сны, воспоминания. Видения, картины, трансформации. Раздвоение, распад. Страх.

Теории, которые строятся вокруг постижения истины, петляют и приходят к одному и тому же выводу, будь то гейзенбергские сомнения, расселовские парадоксы, замахи Витгенштейна, доводы эволюционистов или солипсистский бред. Неопределённость субъекта, неизбежная ложь высказываемого, всеобъемлющий язык, рецепторные фантазии и сны, сны.

Китайцы раньше, гораздо раньше пришли к пониманию, нежели аналитические философы. Невозможно постичь высказываемое, пока высказываешься. Невозможно говорить о говорящем, пока говоришь.

Остаётся лишь бродить по закоулкам сознания, что иногда выбрасывают тебя в физический мир, который ты не в состоянии познать, пока являешься человеком.

Пока являешься. Мириады способов попыток перелезть через когнитивный забор, и всё ради чего. Лишь для того, чтобы увидеть правду, заглянуть за занавес, рассмотреть то, что стоит за построенными природой эманациями головного мозга. Перестать быть. Перестать жить.

Чтобы быть. Чтобы жить.

Рано или поздно река времени уносит всё. Мысли, чувства, ощущения. Остаются очерченные саморефлексией воспоминания, сопровождающие жизнь подобно Вергилию, вдруг переключившегося с эпоса на нуарную драму.

Перечисленные выше потери не вызывают особого трепета. Уходит всё, и это лишь малое. Главным трофеем, флагом бытия, забираемым временем, является новое. Среди банальных примеров можно выдумать сигареты, что ты некогда пробовал, алкоголь; свидетелем также выступает постепенно вырабатывающаяся толерантность к веществам иного рода. Тем не менее, тоска обходит и их, ибо это есть естественный исход почти любой общей вещи.

Ностальгия, как и всё остальное, имеет тенденцию к затуханию. Тлеющее настроение, впрочем, лучше всего горит на сухих ветках почти забытого восприятия нового. Именно того нового, что было доступно тебе и, как казалось - хотя и было не так - недоступно другим. Биохимия, с помощью которой ты сейчас обновляешь сенсуальную картину мира, есть не более, чем электрический разряд, тогда как настоящий большой гром уже отзвучал, а молнии раскололи лес.

Мелкие детали жизни, наслаждаться которыми можно лишь в особом состоянии, такие как некогда любимая деятельность, волшебство воскресного утра, пыль, разлетевшаяся по проникшим лучам солнца в окно, протяжённое пространство улицы, когда люди есть не вписанные объекты воли и зрения, а сартровские Другие. Леса, восходы, слова. Аллеи, церкви, автобусы. Всё уже ушло, и это не те леса, восходы, слова, аллеи, церкви, автобусы. Теперь они лишь техника; не существует более математики, разбирающей их абстрактную сущность.

Впрочем, как и тебя.

Стены текстов как надгробные эпитафии. Советуя иному человеку некое чтиво для огранки собственного стиля высказываний, усмехаешься мысли, будто литература для тебя - это росчерки чёрной ручки на клеточных полях патологоанатомического журнала. По крайней мере, более достойный выбор, нежели что-то наподобие распечатки звонков, на которую больше похож день, в котором ты давно застрял и переживаешь от пробуждения до пробуждения.

Продираясь сквозь понятийные круга своего сознания, оглядывающегося вокруг, понимаешь, что ненавидеть следует не себя и не место, страну, реальность, но факт присутствия себя в месте, стране, реальности. Наполнительной константой такого витка самоосмысления являешься не ты сам, как можно было предположить, но некая самость наличия тебя в пространстве, будто указатель вины смещается не на игрока на футбольном поле, но на заявку на участие в игре. Своеобразная деменция деятельности, выпаривание воли из открытых метафизических кастрюль, в которых каждый день, заново и заново, прорастает твоя личность, открывая глаза после кратковременной смерти, называемой сном.

Ты открываешь глаза и тем самым подтверждаешь заявку на участие в матче, о котором ты ничего не знаешь, на стадионе, где ты никогда не был, среди безликих лиц сокомандников и толп бушующих в неистовой, слепой, вечной ярости болельщиков. Твоя спина содержит твой номер, твои кресты незримо наблюдают с небес.

Ты открываешь глаза. Ты соглашаешься.

Поэтическое
lekter_is
Храмовая капель
Как колыбель
Вечного возвращения
Храмовых капель,
Похожих на скальпель,
Христова рождения.

Концы мечети
Как дети,
Переросшие отцов
И взявшие плети.
Попадём ли в сети
Наших сынов?

Цветок и заря
На макушке декабря
Полагают новую жизнь.
Говорят, не зря
Гаутама видел моря
Династии Минь.

Пусть плывут вокруг
Слившиеся вдруг
Тринадцать гробов.
Поднимусь я на луг,
Если я близорук —
Положи мне оков.

Ведь я знаю, что ты
Там, где пахнут цветы.
Там, где пахнет тобой.
Там, где дыхнёшь высоты —
Ты построишь мосты,
Если шагну с не той.

* * *

Ты спрашиваешь, что такое путь.
Ты думаешь, что поезд любит рельсы.
Ты замечаешь, как струится ртуть,
И что Вселенная — творение умельца.

Я отвечаю, что такое суть.
Я думаю, что тропы есть явленье леса.
Я замечаю, как хочу уснуть,
Улавливая пенье беса.

Ты говоришь мне — просто будь.
Я говорю — Атланту впору веса.
Ты втягиваешь воздух во всю грудь,
Пора ли разбудить мне Ахиллеса?

P.S. Звёздочками (***) мной помечается разделение между двумя стихами, между собой слабо связанными.

Поэтическое
lekter_is
Покрытый пылью стол; письмо.
Ход стывших пальцев вместо мо*.
Чуть сверху крест, чуть ниже свет.
Как Хеймдалль с Локи, Ра и Сет,
Как если сумоист клеймит сумо.

Из стола выросло письмо.
Из стола выросло письмо.
Или письмо рождает стол?
Или письмо создало стол?

Латинский сонм высоких букв,
Дзеноподобных слов, как брюкв.
Чуть сверху крик, чуть ниже тишь.
Вопросы, почему молчишь.
Ответы, что такое звук.

Из буков вырос дзен.
Из буков вырос дзен.
Или родил их дзен?
Или создал их дзен?

Соцветья рам, пейзажи стен.
С них можно слышать плач сирен.
Не тех, что перед смертью
Давят кости земной твердью –
О дочерях, что пели тем, кто был смирен.

И смерть, и плач сирен.
И смерть, и плач сирен.
И жизнь, и пение сирен?
И жизнь, и пение сирен?

Пространство двери, улицы.
Пальто, рубашка, пуговицы.
Доверишься ли фонарю,
На улицах ночных царю,
Что воспевает губы богохулицы?

Улицы, улицы, улицы.
Улицы… Улицы. Улицы!
Улицы? Улицы? Улицы?
Улицы. Улицы. Улицы.

– Глуши мотор, я здесь сойду.
Здесь я в двенадцатом году
Курил. Сейчас и покурю,
Пока могу. Пока в зарю.
Пока я здесь, пока в аду.

Сойдёшь в аду, сойдёшь в аду.
Сойдёшь в зарю, сойдёшь в аду.
Сойдёшь – покуришь, пока ты здесь.
Глуши мотор, пока я здесь.

Пока я здесь.
Пока я здесь.
Я здесь сойду.
Я здесь, в аду.

Я так устал, я так устал.
Я бегал вдоль, я бегал вдаль.
От песнопенья красных змей.
От сотни лун и ста ночей.
Писал, любил и жил, как завещал Стендаль.

И вдоль, и вдаль.
И вдоль, и вдаль.
Я так устал, устал.
Я так устал, устал.


*мо – тибетский ритуал гадания.

* * *

Зародились галактики, и
Энергия разверзлась по потокам
Пространства.
И
Странные петли частиц
Сложились во фрактальный узор.
Говорили звёзды, а потом -
Лао-цзы.
Где-то прорезался луч
Первый луч
Геометрическая линия
Переступила через абстрактность,
Врываясь в реальность
Реликтовым излучением.
Если мы хотим запомнить свет,
То запомнить его надо
По ярчайшим кометам.

После сорока лет искательства
Мухаммед переродился
В пещере Хира
На горе Джабаль ан-Нур.
И
Джабраил сказал,
Что Всевышний творил человека
Из сгустка крови.
Где-то вытекла капля
Багровой реки
Из рук Творившего.
Если мы хотим запомнить человека,
То запомнить его надо
По молчаливым намазам.

На полотнах небес,
Сотканных
Из ниток алых облаков,
Зажигается вечность.
И
На Востоке восходит
Мой полумесяц.
Если кто-то запомнит меня,
То пускай сделают это
По моим словам,
Обращённым к тебе.

Зарисовки
lekter_is
Неон улиц порождает фантазии разума. Одна за другой из-под люков просачиваются галлюцинации, стены выделяют из себя кровоточащие сны памяти, которые липкими пальцами воспоминаний хватаются за острые осколки самоконтроля.

Фантазии, галлюцинации, сны, воспоминания. Видения, картины, трансформации. Раздвоение, распад. Страх.

Теории, которые строятся вокруг постижения истины, петляют и приходят к одному и тому же выводу, будь то гейзенбергские сомнения, расселовские парадоксы, замахи Витгенштейна, доводы эволюционистов или солипсистский бред. Неопределённость субъекта, неизбежная ложь высказываемого, всеобъемлющий язык, рецепторные фантазии и сны, сны.

Китайцы раньше, гораздо раньше пришли к пониманию, нежели аналитические философы. Невозможно постичь высказываемое, пока высказываешься. Невозможно говорить о говорящем, пока говоришь.

Остаётся лишь бродить по закоулкам сознания, что иногда выбрасывают тебя в физический мир, который ты не в состоянии познать, пока являешься человеком.

Пока являешься. Мириады способов попыток перелезть через когнитивный забор, и всё ради чего. Лишь для того, чтобы увидеть правду, заглянуть за занавес, рассмотреть то, что стоит за построенными природой эманациями головного мозга. Перестать быть. Перестать жить.

Чтобы быть. Чтобы жить.

* * *

Рано или поздно река времени уносит всё. Мысли, чувства, ощущения. Остаются очерченные саморефлексией воспоминания, сопровождающие жизнь подобно Вергилию, вдруг переключившегося с эпоса на нуарную драму.

Перечисленные выше потери не вызывают особого трепета. Уходит всё, и это лишь малое. Главным трофеем, флагом бытия, забираемым временем, является новое. Среди банальных примеров можно выдумать сигареты, что ты некогда пробовал, алкоголь; свидетелем также выступает постепенно вырабатывающаяся толерантность к веществам иного рода. Тем не менее, тоска обходит и их, ибо это есть естественный исход почти любой общей вещи.

Ностальгия, как и всё остальное, имеет тенденцию к затуханию. Тлеющее настроение, впрочем, лучше всего горит на сухих ветках почти забытого восприятия нового. Именно того нового, что было доступно тебе и, как казалось - хотя и было не так - недоступно другим. Биохимия, с помощью которой ты сейчас обновляешь сенсуальную картину мира, есть не более, чем электрический разряд, тогда как настоящий большой гром уже отзвучал, а молнии раскололи лес.

Мелкие детали жизни, наслаждаться которыми можно лишь в особом состоянии, такие как некогда любимая деятельность, волшебство воскресного утра, пыль, разлетевшаяся по проникшим лучам солнца в окно, протяжённое пространство улицы, когда люди есть не вписанные объекты воли и зрения, а сартровские Другие. Леса, восходы, слова. Аллеи, церкви, автобусы. Всё уже ушло, и это не те леса, восходы, слова, аллеи, церкви, автобусы. Теперь они лишь техника; не существует более математики, разбирающей их абстрактную сущность.

Впрочем, как и тебя.

* * *

Ты открываешь книгу по аналитической философии или тибетской эсхатологии и понимаешь, что это уже не твоё.

Ты наигрываешь Би Би Кинга на гитаре и понимаешь, что это уже не твоё.

Ты закрываешь вкладку с фильмом Антониони и понимаешь, что это уже не твоё.

Ты проверяешь почту и социальные сети и понимаешь, что это уже не твоё.

Ты набираешь ноты, строя мелодию, и понимаешь, что это уже не твоё.

Ты собираешь в пучок слова с образами в стихи и понимаешь, что это уже не твоё.

Ты повторяешь то, что говорил раньше и понимаешь, что уже не твоё.

Ты бесцельно идёшь по улице один и понимаешь, что это уже не твоё.

Ты говоришь с людьми и понимаешь, что это уже не твоё.

Ты понимаешь, что понимать - уже не твоё.

Что есть твоего, что не измерялось бы в миллиграммах и часах?

Нейробиологическое
lekter_is
Придёт день, и самообман, как и иллюзия самообмана - ибо самообман не есть ложь, самообман есть персональная правда - начнут тлеть и испускать мыслительный дым, проходящий через носоглотку ума прямиком к геометрическим основаниям души.

Оно проходит сквозь тебя не как нож, скорее как ножницы, распарывающие карманы пиджака, где неожиданно находится нечто существенное. Некоторые мнят себя сциентистом, познавателем, исследователем, носителем истины, передатчиком. К правде близки лишь те, кто исповедуют последнее определение. Научное познание мира неизбежно экзистенциально. Быть нейробиологом и, в меньшей мере, специалистом по микрочастицам довольно опасно. Если начать осознавать. Те, кто осознают - уже не учёные. Для учёного, человека познания, познавать есть наибольшая опасность. Примерно такая же, как если человек, балующийся кодеином с трамадолом, вдруг обнаруживает шприц с коричневой жидкостью в вене.

Нужна большая смелость для того, чтобы признавать подтверждённым и доказанным тот факт, что человек есть не более чем подобие компьютерной системы, формулируемой физиологическими параметрами, регулируемой биохимическими реакциями, перерабатывающей сигналы среды, в которой она находится, и настоящий облик которой никогда не увидит. Не увидит в том числе и потому, что видеть - это уже означает использование той же системы, которая делает его человеком.

Для того, чтобы увидеть истинное, следует перестать быть человеком.

Смерть - это шаг. Дао высказанное не есть дао.

И с этим живут. В состоянии периодической амнезии, похожей на анальгетик. Опять же существуя по правилам биохимии. Просыпаются, каждый раз с более сильным чувством.

Порой это чувство удаётся загасить, не просто по методу тушения сигареты, а воспламенением иного материала. Праздники. Обряды.

Со временем перестаёшь считать религию глупой штукой. Не в стиле всепоглощающего атеистического радикализма и не в рамках четырёхстенной эрудиции. Даже не упоминаешь самообман. Религия - это ещё один набор для игр в самого себя, но расширенный существенно, существенно дальше.

Между исламом и христианством, с которыми я жил по соседству всю свою жизнь, имеется определённая чувственная разница.

Рождество, праздник, смирение, угощение, украшение, укрощение, Пасха, пение. Христианство, преимущественно православие и в куда меньшей степени католицизм, окружало меня несколько отстранённо, но всё-таки смотрело в мою сторону с предложением, приглашением. Оно не несло в себе призыв присоединиться - оно проходило рядом, немного толкалось, но неизменно с настроением, с разной палитрой мелодий.

Мусульманство же запомнилось мне благодаря смерти. Чаще всего я бывал на мероприятиях, устраиваемых мусульманами, либо по причине чьей-либо кончины, либо свадьбы. Когда я в первый раз был на утреннем плове, я нехотя держал руки перед лицом в момент, когда читали молитву. Теперь же я делаю это серьёзно и самостоятельно. Дух, под сопровождение которого проходят мусульманские службы - однообразная строгость и дисциплинированность, монотонность, целостное явление, одна нарастающая нота, единство, единобожие.

Никто не смеет сомневаться, что человек есть не более, чем мельчайшая частица системы, подчинённая нейробиологическому механизму.

Никто не смеет сомневаться, что верующий есть не более, чем мельчайшая частица системы, подчинённой Всевышнему.

Статья для "Батеньки"
lekter_is
Можно ли буддистам убивать? Карает ли эта религия? Сжигали ли буддистские правители по несколько десятков тысяч человек заживо? Как выглядят японский солдатский дзен, корейские религиозные обоснования кровопролитных войн и убийство из сострадания как акт буддистского патриотизма? Можно ли убивать, насиловать и быть негодяем, но быть прощённым за то, что любишь бога? Краткий экскурс в историю буддийской национальной и религиозной агрессии.

batenka.ru/unity/faith/zen/

?

Log in